Алина Витухновская (blackicon) wrote in libertower,
Алина Витухновская
blackicon
libertower

Интервью газете "Литературная Россия"

Алина ВИТУХНОВСКАЯ

Слабые, жалкие люди не остаются в истории


- Алина, в середине девяностых ваши стихи довольно часто публиковались в «Новом мире», «Октябре», «Арионе». Почему в последние годы новых публикаций почти нет? Вообще, как вы относитесь к толстым журналам?
- Я в принципе не против возобновить сотрудничество с журналами, но дело в том, что я их просто не вижу... Когда-то у толстых журналов был другой статус, они выходили большими тиражами, их читали, обсуждали, передавали друг другу. Тогда они казались мне советскими - мне не нравился их стиль, который по сути сохранился и в девяностые. Другое дело, толстые журналы имели влияние, вес в обществе, и если вы всерьез занимаетесь литературой или, скажем, политикой, то обращать внимание на нюансы, предъявлять к кому-то претензии - глупо. Тем, кто декларирует свои идеи, не важно, что это за издание, важно, чтобы идеи были опубликованы. В этом смысле толстые журналы были очень сильным орудием. Сейчас, по-моему, это уже не так.
- Но в интернете есть сайт «Журнальный зал», где представлено большинство толстых журналов. И он пользуется огромной популярностью.
- Хорошо. Но если мы начнем говорить о тех временах, когда не было интернета, журналы выполняли две важные функции: с одной стороны, они были элитарными, потому что далеко не все могли там напечататься, то есть приобрести статус писателя, а с другой стороны, они были народными, потому что эти журналы везде распространялись. Благодаря интернету мы получаем некую фикцию и иллюзию. Кроме того книгу, журнал нужно осязать - их нужно держать в руках. А нынче толстые журналы, это нечто невидимое, виртуальное, как и всё в интернете.
- А где сегодня поэту печатать стихи, чтобы их прочитали?
- Самое правильное - завести свое издание и ни от кого не зависеть. Лично у меня нет проблемы, где печататься. Мои литературные амбиции вряд ли будут удовлетворены от публикования текстов в том или ином месте. Если речь идет о совсем молодых авторах, то безусловно нужно печататься везде. Но все-таки лучше, наверное, не мелькать.
- Что, на ваш взгляд, происходит в литературе, культуре? На подъеме ли культура или разрушается, гибнет?
- Если мы говорим о русской культуре, то русская культура XIX - начала XX века будет сохранена, но, скорее всего, сохранена она будет не в России. А что касается современной русской культуры, и литературы, в том числе, то, я думаю, естественно, всё разрушается. И здесь невозможно не коснуться политики... Сегодняшняя Россия никого не устраивает ни как политический, ни как культурный партнер. Мы снова становимся странным закрытым пространством, но уже без того, что притягивало к нам внимание мира, скажем, полвека назад. Я не западник и не славянофил, но мне такая Россия просто невыгодна и неинтересна. Неинтересна эта корпоративная система, когда всё, в том числе и в литературе, решается по знакомству, по дружбе. Когда стремятся восстановить Советский Союз, не понимая, что восстановить его невозможно, как невозможно стать теми же людьми, теми же писателями, какие были в Советском Союзе. Людей приучают жить иллюзиями, в некоторой неадекватности. Мне кажется, что современная русская культура может быть восстановлена только вместе с русской политикой. Пока у нас будет советская политика, точнее неосоветская; пока мы будем плевать на мнение всех остальных, оставаясь при этом нефтяным придатком, по сути, колонией, улучшений ждать не стоит. Я не поддерживаю тезисы Галковского, что мы колония Англии, но считаю, что на нас отработана колониальная политика на 100 процентов. Такого неуважения к своей культуре, своим людям я не видела ни в одной стране, где была.
- Неуважение к людям, это вообще наша традиция. Это видно из всей нашей истории.
- Я не могу воспринимать ваши слова как политический аргумент. Мне глубоко все равно, является ли это нашей традицией или национальной чертой. Есть определенная политика власти, и эта политика должна быть уважительной к людям, к их культуре. А вопросы традиционных отношений, это, наверное, не ко мне, а скорее, к уважаемому мной Юрию Витальевичу Мамлееву. У него есть теория про Россию, которую я не разделяю - я думаю, что подпитываться какой-либо мазохистской духовностью здесь более невозможно. Это можно было делать в XIX веке, а сейчас у людей не осталось иллюзий, как бы ни хотелось этого власти. Это уже никому не нужно - высасывать из пальца эти внутренние человеческие проблемы, рассматривать русского человека, как носителя метафизики невесть чего; говорить про загадочную русскую душу. Ну какая загадочная русская душа? Я, к сожалению, не помню автора, но часто привожу эту цитату: «Ну какая загадочная русская душа? - заставьте кошку по собачьи лаять, загадочной получится кошка». Если мы постоянно живем под гнетом вертикали власти, под гнетом какой-то азиатской власти, и у нас при этом что-то получается, то получается не за счет того, что здесь такая традиция. Это получается за счет действительно уже каких-то неистощимых сил и ресурсов народа. Но ведь на самом деле неистощимых сил не бывает. И я считаю, что они на исходе.
- И какой выход, Алина? По крайней мере, для культуры? На мой взгляд, культура в Европе погибла. Несколько раз я бывал в Германии, и у меня возникало ощущение, что там давно вместо литературы, музыки, живописи - детские игры.
- Нынешняя ситуация - это период постмодерна. Я выступаю против него - постмодерн показывает, что всё внезаправдашнее, - но вижу, что люди культуры в постмодерн попали. Это кризис культуры, и он сейчас и в Германии, и у нас. При этом в Германии, как и в любой нормальной стране, на культуру выделяются некие субсидии. В любой нормальной стране поддерживают людей искусства, и только у нас говорят, что страдания облагораживают человека, что писатель должен быть нищим.
- Кое-кому помогают.
- Кое-кому никто не мешает продать квартиру, потратить деньги и пойти нищенствовать. Я говорю в данном случае о тех людях, которых я наблюдаю, и мне кажется, что их нищета никак не облагораживает. Мы прошли стадию, когда об этом пристойно говорить. Если государство не заботится о своем народе, в том числе и о деятелях культуры, то культура вымирает. А тот писатель, которого облагораживает страдание, будет страдать сам, по своему собственному выбору. Но государство обязано заботиться о таких людях. Наше дело отказаться, но их дело предложить.
- Это распространенное мнение, что государство должно помогать. Но в этом есть и угроза культуре - государство никогда не будет помогать просто так.
- И в этом большая разница между нами и Германией, например. В Германии помогают просто так. Другое дело, если я приду в какое-либо пристойное немецкое общество со сверхрадикальными взглядами, стану их там излагать, то, наверное, назавтра меня не пригласят, скажем, на банкет к послу. Но меня не вычеркнут из всех списков, не сделают персоной нон-грата, и, в принципе, там возможен диалог людей с разной позицией. Здесь этот диалог невозможен. Власть слаба, труслива, поэтому она отрабатывает практику советского агитпропа.
- И делает это неудачно.
- Неудачно, конечно... Мы говорим о культуре, о ее поддержке, но я лично ничего от этой власти не прошу и, скорее всего, не возьму.
- Но есть же другой путь. В России в конце XIX - начале XX века почти вся культурная общественность существовала отдельно от государства, от власти. По существу не признавала ее. Был случай, что в Большом театре Шаляпин во время спектакля встал на колени вместе с труппой - артисты просили у Николая Второго прибавки жалования. После этого с Шаляпиным долго не общались его друзья из прогрессивного лагеря, ему пришлось объясняться, извиняться...
- И правильно делали, что не общались. Это вот у нас нынче в Москве все со всеми общаются.
- Писатели, художники существовали на деньги меценатов... В итоге эта позиция привела к тому, что самодержавие пало, произошла Октябрьская революция, родилась новая культура. Расцвет 1920-х годов. Может быть, лучше такой путь?
- Во-первых, вы сравниваете несравнимые вещи. Сейчас мир все-таки более открытый - интернет и так далее. И вы всё время забываете, как мы выглядим со стороны. А выглядим мы очень нелепо. Для русской культуры гораздо более выгодно, чтобы ее поддерживали. Впрочем, кто именно поддерживает - не имеет значения. Культура от этого не меняется - меняются только слабые, жалкие люди, а такие люди, как правило, не остаются в истории. Конечно, хорошо, если бы появились меценаты. Но где они? У нас сегодня и олигархов не осталось - их сменили назначенцы, у которых, по-моему, и денег-то нет.
- Вы явно показываете, что недовольны сегодняшним положением дел в России. А сколько, по-вашему, такая ситуация может продолжаться? На мой взгляд, это вполне может длиться еще лет тридцать.
- Такая ситуация может продолжаться ровно до тех самых пор, пока она устраивает большинство людей. Что касается так называемых пассионарных личностей, - я этот термин использую очень условно, - то, видимо, старые пассионарные личности перезрели, а новые не дозрели. Что касается просто персонажей, которые двигают прогресс, то такие люди есть, но мне кажется, что у них недостаточно мотивации. Что касается народа, то он сегодня, как говорится, политически несубъектен. Ему ничего не надо, ему навязали кризис идеологий, и это может действительно продолжаться тридцать лет. Но, как говорится, революцию делают три процента населения, а остальные участвуют, потому что их вынуждают к этому обстоятельства. А обстоятельства, большей частью, - есть экономический фактор. До тех пор, пока есть субсидии от государства, - и здесь мы рассматриваем вредность субсидий, - всё будет так продолжаться. Почему власть не помогает культуре? Потому что деятели культуры, как правило, никак не влияют на политическую, экономическую жизнь. А вся экономическая политика власти направлена на то, чтобы подавлять в гипотетической перспективе революционно настроенные слои общества. То что Российская Федерация распадается - факт общеизвестный. То что процесс распада забивается тотальной пропагандой, исходящей из официальных источников, говорит еще больше в пользу моей позиции. Я думаю, что русская культура, русские люди и другие народы России жили бы лучше, если бы некий исторический импульс проявил себя, игнорируя намерения данной власти, потому что эта власть не является представителем интересов народа - эта власть является представителем самой себя и сырьевого придатка, коим обладает. Я думаю, что такая ситуация в любом случае должна разрешиться, и здесь я в определенном смысле поддерживаю лозунг: чем хуже, тем лучше. Мне бы хотелось, чтобы у людей открылись глаза на то, что происходит. И рано или поздно, независимо от каких-то мифических происков Запада, от моих желаний или нежеланий, перестанут платить пенсии, давать субсидии, отключат газ, свет. Это просто не может не произойти. Всё идет как по писаному.
- Литература как-то может повлиять на то, чтобы у людей открылись глаза?
- Литература в лице Владимира Сорокина - может. Сорокин растиражированный, модный автор и хороший писатель. Его книги читают. А литература самая гениальная, но известная единицам - не повлияет никак.
- А возможно ли нынешним относительно молодым авторам стать по-настоящему известными и, следовательно, влиять на общество?
- Я думаю, что ни вы, ни я, ни тот, кто читает с утра до ночи, не может объективно оценивать процесс. Все мы живем в пространстве, которое страшно расщеплено. Все обитают в своих ячейках. Писателем, известным большинству, стать сегодня практически невозможно.
- Алина, как вы относитесь к публичным выступлениям поэтов? Сейчас очень много клубов, где проходят поэтические вечера, и люди на них активно ходят. Помню ваши выступления в Музее Маяковского в начале 2000-х, очень, кстати, сильные.
- Чтобы сделать хороший поэтический вечер, нужно организовывать всё самой. Все контролировать, всех обзванивать, тратить не весть какие, но все же свои деньги... Если бы мне сейчас предложили что-нибудь провести, я бы не стала.
- Я задал этот вопрос к тому, что сейчас поэтических книг выходит мало, их тираж чаще всего экземпляров триста, пятьсот. Редко в каких магазинах эти сборники можно найти. И поэтические вечера в какой-то мере подменяют публикации. Что важнее для вас - поэзия на бумаге или, так сказать, устная?
- Я, конечно, за публикации. Тем более что у поэтов, как правило, нет опыта выступлений перед публикой. Я, например, свои тексты не умею и не хочу читать, и читая, чувствую себя очень странно. И я была очень рада, когда появился Володя Епифанцев, который читал мои тексты. Он это умеет. Иногда я вынуждена выступать на публике, но мне бы хотелось, чтобы стихи были просто опубликованы.
- Но вот Лиля Брик говорила в начале 60-х молодым почитателям Маяковского: «Как вы можете говорить, что любите его стихи? Вы ведь не слышали, как он читает!»
- Я думаю, что такой подход не имеет никакого значения. Стихи делятся на качественные и некачественные. Или взять само понятие поэта, то есть человека, который всегда должен быть поэтом, - на мой взгляд, это настолько устарелая, просто пошлая форма. И поэтому я меньше всего хочу быть поэтом в том смысле, в каком мне это видится. Для меня человек, каждую минуту показывающий, что он поэт, это что-то нелепое, безумное, асексуальное, странное, и к тому же то, что совершенно не работает. А Маяковский... Маяковский, во-первых, это другое время. И слово «любовь» здесь неуместна - оцениваться должно качество, и у Маяковского очень качественные стихи. Мои идеологические товарищи Маяковского ненавидят, а я считаю, что он - гений. У него есть масса дурацких текстов, но это не имеет никакого значения.
- Дурацкие тексты есть у большинства поэтов.
- Да, и глупее всего читать всё подряд и говорить, что вот поэт здесь и здесь что-то не то написал. Это смешно.
- Алина, вы не так давно стали вести кинолекторий. Расскажите, что это такое?
- Я показываю определенные фильмы и рассказываю о них. Недавно состоялся показ фильма «Волна». Тема была - «Волна» вместо «Школы»... О сериале «Школа» я узнала случайно - по причине того, что в нем звучит мой текст. Пиара тут никакого не было, хотя с режиссером «Школы» Валерией Гай Германикой я знакома, знаю ее фильм «Все умрут, а я останусь»... Не могу сказать, что являюсь поклонницей того, что она делает, но девушка талантливая, и мне очень не понравилось, что на нее все нападают. Это опять же некий постсовдеп - требовать запретить, закрыть. Ну не нравится вам «Школа» - не смотрите. Я, например, телевизор почти не смотрю, у меня есть другие дела.
Мне показалось, что Германика в «Школе» пытается показать возрождение тоталитарной, неосоветской системы, представленное школой. И мы решили закрыть эту тему, показав на кинолектории фильм немецкого режиссера Денниса Ганзеля про немецкую школу, где рассказывается о том, как внутри нее строится новое тоталитарное сообщество, новый фашизм. В этом параллели этих двух фильмов. Мне хотелось сказать, подобно Борису Виану: «Заберите своих мертвецов». Хватит апеллировать к прошлому. Мы живем в другом обществе, и больше никто не будет маршировать в белых или в черных рубашках, никто больше этого не хочет. Мы живем в расслабленное, странное время, и никто не нуждается в таких способах релаксации. Это не говорит о том, что тоталитаризм невозможен - он возможен и осуществляется у нас на глазах. И называется всё это - насилие. Над людьми совершается насилие, и для его оправдания ссылаются на исторические ситуации, на личности. Этим занимается и наш лагерь и тот - Сталин, Гитлер, коммунизм, фашизм, война, пересмотр результатов войны, модернизация, мобилизация... Мы хотим, чтобы это перестало служить манипулированием, спекуляцией, и для этого показали фильм «Волна». Чтобы устранить некие общественные иллюзии или хоты бы от них дистанцироваться.
- А по какому принципу происходит отбор фильмов для показа? И где вы их берете?
- Отбор происходит по принципу «нравится - не нравится». И стараемся подбирать фильмы, соответствующие моменту... Некоторые фильмы мне предлагают знакомые, другие представляет компания «Кино без границ», наш партнер. В общем, источники есть.
- Алина, как вы думаете, течение арт-хаус может стать интересным для широкого зрителя, если эти фильмы пустить в широкий прокат, рекламировать? Мне, например, непонятна формулировка - это кино не для всех. Зрителя, как говорится, надо воспитывать.
- Арт-хаус почему-то ассоциируется с чем-то занудным, непонятным. Это не так. Есть разные фильмы. Но для того, чтобы их увидели, нужны деньги. А в России людей, способных и готовых помогать этому направлению, нет. Но есть компания «Кино без границ», которая издает фильмы на дивиди, есть мы, эти фильмы обсуждающие, есть места, где их можно приобрести.
- Вернемся к книгам. Много ли читаете?
- Мало. Я существо нервное, неусидчивое. Читать я могу в тюрьме, например, или в метро, а так чтобы сидеть за столом в своей комнате - нет. Я, наверное, что называется, человек действия. И, скорее всего, я перечитала книг в детстве и тогда их переоценила. Мне казалось, что из них что-то следует, что-то будет дальше, а дальше ничего не происходило, реальность оставалась такой же. А сидеть всю жизнь с книжками, делать их своей жизнью - нет, я не хочу этого.
- Но, может быть, нужно пытаться самому менять реальность? Вот лет сто пятьдесят назад молодежь прочитала «Что делать?» и взялась за изменения.
- Она знала, что делать, и в этом разница... Мне кажется, люди после определенного возраста - кто-то в пятнадцать лет, кто-то в двадцать, в двадцать пять, в тридцать - достигают предела, после которого не меняются. Более того, если я понимаю, что такая-то информация мне не нужна, такие-то влияния не нужны, и если я понимаю это на протяжении многих лет, значит, видимо, я права. Я считаю, что я была гораздо умнее и адекватнее, и гораздо правильнее года в три. Тогда я четко понимала что к чему. А когда я стала слушать людей, они стали меня сбивать с толку. Потом я вернулась примерно к тому же состоянию, в каком была в детстве, но для этого мне потребовалось приложить огромные усилия.
- Да, насчет трехлетних детей я согласен.
- Маленькие дети всегда адекватнее. Затем их зомбируют, меняют им сознание, навязывают им ложные принципы. И дети, естественно, поддаются на это, а школа делает из них окончательных зомби. Я считаю, что нужно избавляться от некоторых влияний.
- А как избавляться?
- Кому - мне или вам?
- Я про общество.
- Начнем с того, что у нас нет общества. Люди тотально разрознены. Я считаю, что нужно подумать о себе, а остальные пусть спасаются сами. Я не верю в разговоры о том, как помочь обществу. Да, я могу помочь своим знакомым, конкретным людям, решить с ними конкретные вопросы. А обществу помочь нельзя. Нет, можно помочь - в исторической перспективе. Эта помощь состоит в том, чтобы изменить государственную политику. Всё остальное, это бессмысленные точечные удары.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments