del_dot (del_dot) wrote in libertower,
del_dot
del_dot
libertower

Интервью Гейдара Джемаля А.Витухновской. 2006 г.

:: Поэма для героя::

Беседа Алины Витухновской с Гейдаром Джемалем

Алина Витухновская: Как вы думаете, что делать в современной ситуации подлинному герою? Я имею в виду, что те, кого нам презентуют как героев — никакие не герои? Люди вращаются в тренажерных залах, делают на себе романтические татуировки, читают книжки про фашистов, а то и Хайдеггера, кричат «Зиг хайль», но когда с ними сталкиваешься, обнаруживается их полная пустота и абсолютное непонимание, как же им собственно жить. Они могут только следовать книжным указаниям, постоянно сравнивая себя то с Гитлером, то с Хайдеггером, но проблема в том, что они не Гитлеры и не Хайдеггеры. При этом настоящий герой, мне кажется, не различим, потому что у него другая тактика, он бесконечно изощрен и бесконечно неуловим...
Гейдар Джемаль: У вас очень хорошая интуиция. Но, во-первых, хорошо, если они ориентируются по указаниям книжек, а если у них есть курирующий офицер МВД — то все совсем просто и банально. Обычно дело не доходит до книжек, а останавливается на уровне курирующего офицера или какого-нибудь человека из структур, который организовывает их. Самое главное, понять, что герой как категория должна быть укоренена в самой органике исторического процесса. Откуда взялись герои в реальности? Дело в том, что современный герой возникает с того момента, как разрушается сословное общество, и, соответственно, сословие воинов, каста кшатриев, носителей страсти, силы, жертвы, уходит из системы, так же как и другие касты. Буржуазия тоже исчезает. И низший слой «вайшьи» и шудры, организованные в качестве пролетариата или рабской рабочей силы, тоже исчезают, потому что после 1945 года возникает гомогенная человеческая масса, которая крутится в колесе судьбы, поднимающем какую-то часть к финансовому успеху и бросающем остальных вниз. Между Березовским или Соросом или каким-нибудь маргиналом без денег нет никакой разницы — они принадлежат к одному люмпен-пространству. Те, кто имеет корни в касте воинов, оказываются за рамками социума и образуют так называемый дальний аутсайд. Дальний, потому что есть «ближний аутсайд» — художественно-богемный, маргинальный, который более-менее включен в это пространство…
А.В.: Каста воинов… Как точнее можно обозначить этих людей? Это люди, которые говорят, что выйдут в час Х?
Г.Д.: Я вообще не говорил о пиаровско-постмодернистких тусовках, я имел в виду наследников тех людей, которые в XIX веке, может быть начале ХХ века были породой пассионариев, которых изнутри жгла жажда жертвы. Ибо если взять традиционную систему, фундаментальную метафизическую систему каст, которая представлена наиболее четким образом в индийской социальной традиции, то у каждой касты есть своя макрозадача, цель. У брахманов, жрецов — это «дхарма», то есть закон, сохранение мировой оси в вертикальном положении, вокруг которой вращаются все вещи, у кшатриев — это «кама», страсть, или любовь, у вайшья — это «артха», их миссия это материальный мир и работа с материальным миром. Что значит «Кама», то есть любовь? Когда говорят о любви, люди не понимают слов, которые произносят. Потому что любовь есть сжигающий огонь или воля к смерти, это жажда пожертвовать собой во имя некой сверхзадачи, некого объекта, который избирается просто как предлог.
А.В.: Почему же любовь? Разве это не может быть и ненависть?
Г.Д.: Нет. Ненависть — это деструкция внешнего объекта, а в данном случае речь идет о самопожертвовании как высшей форме служения, некой невыносимой энергетике, которая просто тебя взрывает.
А.В.: Но именно это может происходить и через деструкцию…
Г.Д.: Дело в том, что для человека, который любит, разрушение внешнего мира не является самоценным, приоритетным. Для него приоритетным является самопожертвование, а в ходе этого самопожертвования он разрушает заодно и все, что под ногами оказывается. Это близкие очень вещи. Есть степени страсти, о которых писал Лев Гумилев. На самой верхней ступени пассионарности стоит воля к смерти, потом — воля к господству, еще понижаем температуру — воля к приключениям, еще ниже — жажда к деньгам, у субпассионариев — это криминал, еще ниже мы оказываемся в антипассионарном ключе, среди даунов, у которых не хватает воли даже просто жить. Они не стремятся умереть, просто они не могут жить, как те опущенные дегенераты, которые принимают наркотики, потому что у них нет сил выйти на улицу за хлебом, просто потому что встреча с ярким днем за пределами их логова, это слишком сильный удар по их слабеньким нервам.
А.В.: Но я тоже не люблю ходить за хлебом. Если использовать эту градацию, то какое место в ней занимают воля к Ничто? Если эта воля к Ничто не является самоцелью, как у меня, а является некой неизбежностью. Если я не могу быть своей собственной идеей, и, следовательно, я должна устранить себя, как следствие мира, который я отвергаю, и мир, то отсюда рождается Ничто. Как вы оцениваете такую позицию в этой системе градации пассионарности?
Г.Д.: Дело в том, что пассионарность — это не идеология, а напор энергии. Поэтому вы спрашиваете об интеллектуальной концепции или логике взаимоотношений категорий, а я говорю о напоре пара, который взрывает котел, под который подброшено несколько лишних лопат угля, в результате которых манометр улетает, и крышку уносит к черту… Поскольку мы говорим об онтологии касты, мы можем только постфактум приделать к этому интеллектуальную концепцию, потому что мы имеет дело с органикой.
А.В.: Но это не интеллектуальная концепция! Вы можете ее так воспринимать, но это некая энергия, которую я выражаю в словах. Как же она соотносится с этими градациями пассионарности? Какое она может там занять место или она вообще не имеет к этому отношения?
Г.Д.: Мне очень трудно говорить принципиально о Вашем, именно Вашем случае, потому что для этого необходимо целиком сойти с площадки вот этой темы. Мы не можем запараллеллить Ваш уникальный случай и анализ героя как общественный феномен. Либо мы говорим о принципе, либо мы говорим о Вас.
А.В.: Хорошо тогда вернемся к героям. Кого из ныне живущих персонажей можно назвать воинами?
Г.Д.: Разумеется, воинами нельзя назвать спровоцированных людей, которые тусуются в каких-то коллективах и апеллируют к идеям, представляющим какие-то брэнды, какие-то фиктивные мифологические общности. Воинами нельзя назвать люмпенов, сколачивающихся в какие-то стайки скинов, которые действуют во имя великого арийского братства или других мифологем, потому что это управляемые мифологемы, это спровоцированные общности иллюзорного типа. Воинами можно назвать только тех людей, которые бросают сознательный фундаментальный вызов социуму в целом, социуму как глобальной организации, апеллируя при этом к праву собственной смерти, воле к собственной смерти. Воля дерзать за счет собственной гибели дает им право бросать вызов всему. И это естественно современном мире партизаны Южной Америки или исламские фундаменталисты, радикалы…
А.В.: А в России?
Г.Д.: В России это кавказцы, борющиеся против режима…
А.В.: А русские?
Г.Д.: Те русские, которые поддерживают подобный путь, отдельные русские, которых становится все больше и больше, которые бросают вызов системе, и, стало быть, поддерживают ислам, как путь наиболее одиозный в глазах системы, утверждающий оппозицию между собой и средой. Эти русские выбирают то, что является наиболее далеким для них, наиболее одиозным, наиболее провокативным, потому что те, кто выбирает путь штампов, сформулированных в политотделах МВД, — это, конечно же, управляемые, зомбируемые люди, которые никакого отношения к героизму не имеют. Это один момент.
Второй момент — путь к такому одинокому герою, явным, ярким примером являются Че Гевара, Карлос Шакал…
А.В.: Может ли одинокий герой быть асоциальным, не вовлеченный в политическую борьбу?
Г.Д.: Я бы хотел сначала все-таки продолжить анализ понятия. Впервые в российском пространстве термин «одинокий герой» был вброшен Александром Скляром из группы «Ва-банк».
А.В.: Он, кажется, пел что-то на тексты Евгения Головина?
Г.Д.: Да. Он пел на тексты на Головина. Он был дипломатом в Корее в начале 80-х, работал в советском посольстве в Северной Корее, и одновременно был эстетическим учеником Головина и попал к нему, по-моему, вместе с Васей Шумовым.
Шумов, Скляр были два человека, попавших в 80-е годы под эстетическое влияние и обаяние Жени Головина, и я помню, что в свое время удивлялся его интересу к року, к молодежи, ко всем таким вещам…
А.В.: А сколько ему сейчас лет?
Г.Д.: Я думаю, что лет под семьдесят… может больше. Дело в том, что Скляр только выразил идею, которая является культурным интеллектуальным конденсатом определенной традиции, которая могла к нему прийти в таком сгущённом виде от Головина. Тем не менее, за разработкой «одинокого героя» стоит Юлиус Эвола. После 1945 года этот человек, выражавший радикально правую идею, прикованный осколком американской бомбы, полученной на развалинах Будапешта, к одру и парализованный, написал еще несколько книг. Окруженный ненавистью и презрением послевоенной раздавленной либеральной Италии, оккупированной американскими войсками, в которой бесчинствовала и шумела вся либеральная нечисть, пляшущая на развалинах Европы, барон Эвола написал удивительную книгу «Оседлать тигра», в которой он сформулировал концепцию так называемого «отдельного человека». Он не назывался там одинокий герой, а отдельный или обособленный человек. Обособленность заключалась в колоссальной дистанцированности этого человека от внешнего мира, противостоянии внешнему миру, в колоссальной энергетической концентрации внутри себя, которые создавали своеобразный эффект «трезвого опьянения» или «прозрачного опьянения». Это нестерпимо яркое, ясное опьянение является экстатическим выходом за пределы конвенционального, обыденного. Для этого человека не существует разницы между природой и городским пейзажем, и ему все равно, где находиться: в грохочущем кислотном баре в городском подвале или площадке, лужайке среди гор, потому что и то и другое является для него одинаково чуждым пейзажем.
А.В.: От перемены мест пребывания мое состояние не меняется. Я поняла это в детстве, когда меня пытались куда-то возить или водить.
Г.Д.: Этот обособленный человек Юлиуса Эволы имеет отношение только к фундаментальному героическому типу и представляет собой первую внятную проработку концепции такого героя, который, совершенно независимо от правого или левого брэндов может избрать и радикально левый, и радикально правый путь. То есть на этом уровне исчезает уже специфика, любой выбор становится в одинаковой степени беспощадно антисистемным. Но происходит интересная вещь: герои сделавшие выбор и решившие пожертвовать своей жизнью, пойти по пути сжигающей их изнутри страсти, как правило, находят друг друга…
А.В.: Для одних подвиг умереть, а для других подвиг жить. Если мы говорим о жертвовании, мы имеем в виду, что жизнь представляет некую ценность. А обязательно ли она представляет собой ценность для этого героя, и должны ли мы оценивать его героем за то, что его так красиво несет в сторону смерти?
Г.Д.: Дело в том, что понимать под жизнью. Для одних это физическое, биологическое существование. Но герой-то жертвует не биологическим существованием, а своим внутренним самосознанием, своим ясным глубочайшим прозрением в тайну своего предела. Его внутренняя смерть, его внутреннее «нет», его внутренне время-предел является одновременно принципом Я-присутствия, базой-энергией, базой-смыслом. Его уникальное индивидуальное присутствие есть одновременно его полная дифференцированность от всего остального, чистое нетождество всему, его предельный абсолютный смысл. И он берет этот смысл и переформатирует его…
А.В.: Отказывается от собственного существования во имя идеи?
Г.Д.: Да, герой жертвует своим непосредственным здесь-присутствием, которое составляет его интимное Я, интимную сущность, той точкой, которая находится здесь и теперь в противостоянии ко всему остальному пространству. Он жертвует этой точкой во имя того, что находится фундаментально за пределами его опыта. Обычно люди, которые любят, которые жертвуют, которые испытывают привязанность выбирают нечто в окружающей их среде: женщину, идею, принцип, брэнд, страну, общество, некий элемент, существующий в их среде, с которым они связывают живущую в них энергию, которую они бы хотели отдать, посвятить этой точки фиксации. Важно, что герой является героем тогда, когда он жертвует тем, что он есть, своим Я, во имя того, что он не знает, во имя того, чего у него нет. Но он может для интеллектуальной простоты это назвать, например Левой идеей, Правой идеей, освобождением пролетариата и т.д.
А.В.: Может ли герой совместить свое Я с жаждой власти, жаждой ничто? Может ли герой назвать себя демиургом, богом? Может ли герой претендовать на некий абсолют и после этого отказаться от собственного Я?
Г.Д.: Все перечисленные вещи носят какой-то культурно-концептуальный характер…
А.В.: Нет, они носят вполне физиологический характер.
Г.Д.: Демиург — это, извините, не физиологическое понятие, это религиозно-метафизический термин, который предполагает за собой определенную культурную концепцию. Я думаю, что Македонский, будучи героем и героем в высшем онтологическом смысле, был за пределами всех этих визионов, но пользовался этим для управления сознанием тех, кто его воспринимал извне. Это то, что теперь называют «пиар». Я совершенно уверен, что Македонский в своем провозглашении не исходил из того, что он произошел от Зевса, — внутренне он находился в страшном ледяном молчании, пещере внутри ледяной горы.
Герой вынужден идти по традиционно-мифологемной стезе, титанической линии, которая раскрывается в парадигме Прометея. Прометей, будучи титаном, бросил вызов олимпийцам, забрав у них огонь и передал его несчастным жалким тварям, трясущимся в пещерах убогим голым обезьянам, которые еще даже не назывались людьми. Он передал им этот огонь — от полюса абсолютной силы, самодостаточности и сияния позитивного бытия к полюсу биологического ничтожества, бесперспективности, вязкой глины, жалкости. Можно сказать, что он взял святыню и бросил ее псам, пользуясь евангельским выражением. Огонь от олимпийцев передал вот этим тварям. Естественно после этого он был свирепо наказан, и было бы глупо подозревать, будто Прометей не понимал во имя кого он действует, кто такие люди, на кого он посягнул, на что замахнулся
А.В.: Я думаю, что этот жест в первую очередь был обращен к богам, а не к людям.
Г.Д.: Конечно, он хотел в первую очередь оскорбить огонь сам по себе как принци. Огонь у богов не предполагал использования для обогрева и приготовления пищи и тому подобное, — это было кощунственное, святотатственное снижение огня как сакрального принципа. Потом это был жирный плевок в сторону олимпийцев, которые этот огонь хранили не для того, чтобы на нем варить пельмени. Это была мощная акция по демонтажу сакральности с полным пониманием того, что за этим последует чудовищные мучения и чудовищная деконструкция его лично. Но тем самым Прометей создавал новую трансцендентность, вернее, он впервые создавал трансцендентность. Обменивая свой статус, свой особый мощный потенциал, свое реальное существование на демонтаж сакрального — того, что выше его, — с сознательным принятием тех мук, на которые его обрекали, он создавал трансцендентность несравнимо более высокую, чем та сакральность, которую он уничтожал при этом. Возникало общество, освобожденное от тягот существования в космосе за счет огня, новых технологий, общество, на которое, собственно говоря, Прометею было глубоко наплевать. Он поступил так, не потому что хотел чего-то хорошего и ему стало жаль этих убогих тварей. Он просто воспользовался ими как инструментом собственного освобождения, который пролегало через приковывание к скале и выклевывание его печени орлом, прилетающим от Зевса!
А.В.: Какую роль в развитие героя играет гордыня? Это то, что следует ценить, или порицать?
Г.Д.: У гордыни есть один важный минус — она направлена на то, что уже существует изначально и даром. Человек осознает свое существование и испытывает гордыню по этому поводу. Он оценивает свое Я, свою реальность, как имеющую право, или то, во имя чего должно быть сделано нечто радикальное, как то, что не может подчиниться тому, сему, десятому. Есть только один минус — он делает гордыню из того, что застает, из того, что находит в уже готовом виде, — то есть из себя самого.
А.В.: Ну почему? Если он будет грамотно и последовательно отрицать создавшую его реальность, бога, природу, то он может ценить себя не как следствие бога, природы, реальности, а как некую идею.
Г.Д.: Отрицать он может, но во имя чего?
А.В.: Во имя свободы.
Г.Д.: Правильно. Свободы чего? Дело в том, что если он будет отрицать это для того, чтобы обслужить следствие, следствие, которое отрицает причину, оно на самом деле начинает не с того конца. Отрицать надо весь ряд и следствие и причину.
А.В.: Но он и отрицает весь ряд во имя своей идеи. Нет никакого доказательства тому, что все существа, живущие в этой реальности, предметы и вещи, находящие в этой реальности, имеют под собой одну причину. Почему вы думаете, что здесь не может возникнуть и существовать нечто, попавшее из какого-то другого измерения?
Г.Д.: Измерение тоже находится в причинном ряду.
А.В.: Почему вы так верите в эту логику, эти костылики по которым человек перебирается по миру придуманных смыслов?
Г.Д.: Мы можем множить миры, мы можем множить порядки онтологии, говоря о не одной, а о двух онтологиях. Но дело в том, что мы не выходим за границы субстрата, то есть мы все равно не порвали с чем-то единым, которое подлежит онтологии 1, онтологии 2 и т.д., потому что они все взаимодействуют. Если они взаимодействуют на уровне грибницы, причины и следствия, мы, таким образом, не преодолели коренным образом единство причины. Единство причины заключается в том, что у них всех один негатив. Отрицая онтологию один, онтологию два и т.д. мы убеждаемся, что негатив как коса, работает одинаково и по сорнякам, и по розам, и по подсолнухам, одинаково успешно уничтожает их все. Эта коса, — мы не говорим о позитивном субстрате, что они все из почвы растут, ладно, пусть разные почвы будут, представим деревья, растущие корнями из неба, — но коса-то у них одна и негативный субстрат у них универсален! Этот универсальный субстрат является финальным. Если теперь мы представим действительную волю померяться силами с запредельным, то этот сверхгерой, демиург, гордый демон бросит этот вызов негативному субстрату, который косит абсолютно все, в том числе и олимпийцев, кстати…
А.В.: Как он это может сделать практически?
Г.Д.: Практически, он оказывается в положении классического героя, бросающего вызов року, а рок есть не что иное, как этот универсальный негатив, который косит все онтологии, все логические порядки. Естественно, он ему проигрывает. Обязательно проигрывает. Его героизм заключается в том, что он все равно бросает этот вызов. Потому что, зная сущность рока и его беспредельность, он бросает ему сознательный вызов
А.В.: Если герой постоянно проигрывает, почему же он должен погибнуть во имя неизведанного нечто, а не во имя своей глобальной выгоды, но изведанной?
Г.Д.: То, что он получает, несоизмеримо с той силой отчаяния, абсолютного презрения, абсолютного поиска, страстного взрыва, который он осуществляет, когда бросает заранее обреченный вызов бесконечной силе негатива.
А.В.: Но ведь он и так заранее обречен? И так, и так у него бесконечная сила отчаяния. Но когда он занимается изведанным, он может повредить этой реальности, а так он просто пропадает неизвестно куда.
Г.Д.: Не совсем. Есть концептуальный постулат: если ты принимаешь вызов всей душой, принимаешь последний вызов, оказываешь сопротивление, полностью понимая несоизмеримость твоих сил с силами рока, занимаешь оборону один против всех армий рока под предводитльством Жукова, Котовского и не знаю кого еще, то в этой плоскости ты кристализуешь некий алмаз потустороннего. Этот алмаз становится залогом радикально нового, совершенно немыслимого, того, что ты не испытывал, но предвосхищаешь, кристаллизуешь вот именно этим трагическим вызовом. И вот почему героя дополняет пророк. Пророк приходит с Той стороны, он говорит, что твой абсолютный вызов, твое отчаяние, оно сконденсировалось, стало резонатором, услышано. Некая весть приходит из невозможного и повествует о том, что человек никогда не испытывал. Пророк приходит не к обычным людям. Пророк приходит только к героям. Вокруг пророка собираются только герои. Это потом люди говорят, что весть для них всех, что и пахарь, и горшечник могут также подойти, и никто их не прогонит, всем хватит места, но в принципе весть адресована только к героям.
А.В.: Мы примерно определились, кто сейчас герой, а кто пророк?
Г.Д.: Пророк один, последний — Мухаммед. Перед ним был пророк Иисус, перед ним Моисей.
А.В.: Можно ввести такое понятие как локальный пророк?
Г.Д.: Локальные пророки были до Мухаммеда. Бесспорно, они упоминаются в Коране, просто за пределами Корана их никто не знает, и, следовательно, считают, что это были уроженцы Йемена, Аравии, что они действовали за тысячу лет. Но после Мухаммеда пророки вообще невозможны, в принципе, а возможно действие так называемого вдохновения…
А.В.: А умный герой не может одновременно являться и локальным пророком? Если он руководствуется не вдохновением, не прозрением, имеется в виду нечто, что получается извне, от бога
Г.Д.: От бога — это значит уже пророк. Герой получает не от бога. Вдохновение действует, как понятно из слова, от духа. В русском языке у этого слова нет точного терминологического значения, лучше пользоваться арабским словом «илхам», которое означает, что в человеке работает пробужденное внутреннее, а его абсолютно внутреннее эго след в песке от ноги Того невозможного, кто прошёл там. От Его имени приходит пророк. Это тот самый знак, след, который составляет интимную и парадоксальную сердцевину «Я-предела», «Я-здесь» героя. Приведу пример. Что является наиболее присутствующим в комнате, в которой стоит зеркало?
Черная амальгама с задней стороны зеркала — то, благодаря чему все эти вещи отражаются, глухая черная непрозрачная поверхность, которая отражает свет. Он и является единственным уникальным феноменом во всей этой комнате, потому что центром всего пространства является отражение, то есть феномен рефлексии, удвоения, дубля. Но этот дубль не просто так существует. Есть ведь окно, которое ничего не отражает, лучи входят и проходят свободно. Чёрная амальгама с задней стороны зеркала — она есть нечто порождающее это удвоение, живая сила, которая действует, остальные вещи просто полагаются в своем неподвижном пассивном покое. Таким образом, она постоянно воспроизводит феномен удвоения. Это уникальная вещь. И вот, в человеке, есть эта черная задняя сторона, благодаря которой он является воспринимающим центром, вот эта черная воспринимающая сторона, которая сама не воспринимаема, след песке, Того, кто прошел и кого здесь больше нет. Именно это и есть источник «илхам». Это наиболее интимная, предельная вещь для человека, которая вместе с тем, есть онтологический негатив Того, который не присутствует. Это удивительный парадокс. Вот без этого «илхам» — вдохновения, герой вообще ничто.
2006



Subscribe

  • ШКОЛА ЗЛОСЛОВИЯ

    Телевизионная передача "Школа злословия", которую принято было считать интеллектуальной дискуссией, по сути была декларацией советско-постсоветской…

  • СМЕРДЯЩАЯ ВЛАСТЬ ГЕРОНТОКРАТОВ

    Советская писательница-охранитель Татьяна Толстая, подпираясь томиком Вяземского, встала на защиту своего хамоватого сынка. При этом называя публику…

  • СОВЕТСКИЙ ФАШИЗМ

    Вот вы говорите — "рейх", я говорю — "вооруженный колхоз". Но если смотреть с высоты большого стиля, великой немецкой культуры, которая по мнению…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments